плачет разбитое сердце пацана

Erkin Koray – Karlì Daglar
продолжительность = 0.42 мин.


“МАЛЬЧИШНИК”(Из цикла “Наш 2000-седьмой”)Окончание.
Наим? Бла-бла-бла по мобиле. Щас Наим за нами заедет, он восьмерку купил. Хуршед пританцовывает у автобусной остановки.
Охуеть, восьмерка. Спортивное купе. Почти порше.
У тебя и такой нет.
Да нахуя она мне, в пробках стоять?
У тебя и прав нет.
Надо будет куплю.
Наим действительно подруливает минут через десять на восьмере с дырявыми порогами. Владелец тачки молодой, узкоглазый, выражение лица отрешенное, как будто он ебал тут всех в рот.
Родственник?
Не, пазнкомилс прощлм году. Наим надменно щурит глаза.
Бахти берет его правую руку, прижимает к животу и обнимает Наима левой, Хуршед делает то же самое, но при этом косится на меня мол, не так поймет.
Мы с Бахти втискиваемся на заднее сиденье, Хуршед на переднем вытягивает ножищи. Сзади он бы просто не поместился. Двери провисают, как во всех восьмерах; когда Наим вставляет ключ зажигания, сама собой включается печка. Пиздатое зубило купил у русских свиней крутой таджик…
Ехт куда? Наим выключает свою позорную печку.
Хуршеда спроси. Он знает, на какой дискотеке русских телок снимать.
Я на прощл неделя русски девущк пасадил. говорит Наим. Отвез ее куда-т в ебеня. Ана ксива дастал и пистолет мне в голову тикат, типа в милиц работает. Хрен знаит, можьт, правда в милиции. Так и довез бесплатн.
Наш Хуршед найдет не такую. Ему нужна порядочная девушка, правда, Хуршед?
Он выбирает диско-бар в спальном районе. Тоже мне, танцор диско.
Наим обещает заехать часов через пять. Спускаемся по бетонной лестнице, в подвале сыро, музыка бьет по барабанным перепонкам. Раньше я бы от такой параши блевал, а сейчас уже ничего не воспринимаю, таджики на объектах слушают смесь Энигмы с русской попсой и Шабанами Сураё, мне все равно.
В кабаке довольно мило: чистый туалет, голые крашеные стены, низенькая сцена, микшерный пульт, четыре шеста. На столиках крупными буквами написано Балтика, и пиво относительно дешевое. Тут уже сидят пацанчики, которые его пьют.Девки тоже имеются. Вечер только начался, девицы заказывают себе по маленькому пиву, достают тонкие сигареты. Хуршед сразу дал прикурить двум телочкам, которые сели в углу за барной стойкой, подальше от колонок. Тетки не первой свежести это правильно, у них стабильная работа, жилплощадь, биологические часы тикают. Официантка приносит пиво. Хуршед складывает ладони рупором:
А это мой троюродный брат, он собирается жениться!
Как интересно! Тетка причмокивает, вынимая изо рта сигаретный фильтр. У нее мелированные волосы и широкое русское лицо, косметики мало.
У нас до сих пор сохранился обычай, когда жених и невеста друг друга не знают до свадьбы! Вот он завтра летит домой и женится на девушке, которую ему нашла мать! Видел ее только на фотографии! Хуршед пристально смотрит на тетку.
Бедный мальчик! улыбается другая. Но у вас же, кажется, можно потом второй раз жениться?
Да, но какой смысл жениться, если между людьми нет духовной близости? кричит Хуршед. Не зря эта черная жопа три курса отсидела в своей дружбе народов.
Это точно, в семье главное взаимопонимание! кричит тетка с мелированными волосами.
Бедный мальчик зевает и забирается в угол мягкого дивана. Хуршед втирает теткам про межкультурную коммуникацию, я допиваю первый поллитровый бокал. Потом Хуршед идет отплясывать с той теткой, у которой мелированные волосы. Ее зовут то ли Таня, то ли Катя, я не расслышал. Работает кассиршей в строительном магазине. Хрен знает, может, и правда уложит в койку.
Минут через сорок Хуршед тянет меня к себе и орет в ухо:
Пустишь, если они согласятся?
Смешная чурка, у бабы должна быть своя квартира, иначе это все не имеет смысла.
К ней поедешь. Ты же крутой. Я ухожу в туалет.
Закрываю дверь, музыка становится потише. Тут уже ссут какие-то гопчики, целятся в кнопку наверху. Им весело. Я отворачиваюсь и листаю сообщения на мобиле.
Уходите? спрашивает охранник.
У вас тут сигнал плохо проходит. Я помахиваю телефоном.
А я думал, уже все. Ваши друзья вышли.
Ишь ты, запомнил.
Охранник щурится. Их вон туда повели, там пустырь за забором. Если вам интересно.

Я достаю пачку элэма, выщелкиваю сигарету.
Где-то орет баба:
Он не приставал! Отвали! Ааааа!
Охранник дает мне прикурить. Я глубоко затягиваюсь и выдыхаю колечки дыма в пахнущую сиренью ночь.
Помогите! голосит тетка. Помогите, убивают! Вызовите милицию!
Вызвать? Охранник вопросительно глядит на меня.
Не надо.
Я иду вдоль забора, спотыкаясь о торчащую из земли проволоку и арматуру. Где-то там слышны мужские голоса, кто-то матерится, баба воет не переставая.
Заткнись! говорит кто-то. Все, пошла отсюда. Сама не понимаешь, во что лезешь.
Внезапно вылетает Таня или Катя, ее словно выхаркнули из стены.
Помогите! Она кидается мне на шею. Вызовите милицию!
Ее волосы лезут мне в рот, ноги подгибаются, морда заревана.
Вызывайте, что вы стоите? Она роется в сумочке. Какой тут адрес?
Я отталкиваю тетку и ныряю в проем.
Дима-джян! визжит Бахти.
Хуршед лежит на земле, его нехотя пинают четыре мужика лет тридцати. Замечают меня, подходят вразвалочку. Один сообщает:
Он к русской девушке полез. Ну, вы понимаете.
Я киваю.
Мы же не хотим, чтобы он ее под нашими окнами изнасиловал, задушил и спать рядом завалился.
Не хотим. подтверждаю я.
Пусть это будет ему уроком, говорит другой.
Бахти зачем-то нагибается, шарит пальцами в грязной траве.
Ссука, блять! Он взвивается как чертик и чиркает мужика по горлу. Сука, убью!
Охуел, что ли? Парень зажимает шею. Блять, уберите этого чурку!
Бахти мечется между ними, вырывается, пытается сделать кому-то подсечку, его валят на землю и стелят ногами по ребрам, по яйцам, по печени. Раненый въезжает ему носком ботинка в челюсть:
Все, хватит.
Он подходит ко мне:
Короче, нас тут не было.
Я пожимаю плечами.
Мы не хотели, ты же понимаешь. Пацан еще.
Они исчезают в проеме один за другим. На пустыре тихо, ветер шелестит пакетами, вдоль забора не спеша трусит большая крыса. Их тут, наверное, много, не боятся людей. В области я как-то заглянул к таджикам в бытовку, а там в старом кресле кошка спит. Пригляделся блядь это же крыса, здоровенная, как кошка…
Хуршед лежит неподвижно, мордой вниз. Я просовываю пальцы за воротник его рубашки, чтобы нащупать пульс. Он шепчет:
Руки убери, да?
Иди на хуй.
Он со стоном поднимается на четвереньки, встает, расправляет плечи. Отряхивает землю с колен, поправляет челку. Ему даже в пятак не дали наверное, сразу кверху жопой лег, чтобы уйти с минимальными потерями.
Бахтиёр, вставай. Я тормошу мелкого.
Не хочу. Он морщится как капризный ребенок.
Хоть ногами пошевели.
Зачем? Бахти скребет землю подошвами кроссовок.
Ну, слава Богу.
Хуршед отходит подальше от забора:
Алло, Наим?
Наим, хуим. Я осторожно беру Бахти за руки и тяну на себя.
Не надо, больно. Его губы медленно вспухают, темнеют, истекают соком, как треснувшая черешня. Посмотри, зубы шатаются?
Не плачь, мы тебе золотые вставим. Я сую ему палец в рот, вроде, не шатаются. Надеюсь, челюсть не сломана, как ему тогда невесту целовать? Или они на своих свадьбах не целуются?
Дима-джян, мне дышат больно.
Давай, я тебе скорую вызову.
Не надо! Он перекатывается на бок. Не надо, я дома Точикистон пойду. Паспорт нерусский.
Дурак, они всех обязаны брать.
Не надо. Бахти пытается улыбнуться, у него выходит не очень. Правая бровь рассечена, глазками теперь не постреляешь. Эт хуйня. Мне два год назад солдат из поезд выкинул, сотрясение мозга.
По траве проплывает полоска света. Хуршед первый понимает, что случилось, и бежит через поле, размахивая телефоном.
Стоять! Серая фигура срывается за ним.
Второй мент приседает на корточки рядом с Бахти:
Ты пострадавший?
Бахти щурится, прикрываясь ладонью:
Нет.
Документы.
Дома лежит.
Мент переворачивает Бахти лицом вниз и шарит у себя в районе жопы, где висят наручники.
Я откашливаюсь:
Не надо, у него, наверное, ребра сломаны.
Мент поднимает удивленные глаза. Щелк!
Дима-джян, мне больно лежат, скажи ему.
Че ты там лепечешь, баран? Мент выпрямляется и поддевает его носком ботинка.
Не трогайте его, ребро может легкое проткнуть. Или печень.
Может, может. Мент чешет бритую щеку. Он вообще откуда?
Из Таджикистана.
Ну, понятно. отвечает мент. У преступности есть лицо. И это лицо таджикской национальности.
Его напарник возвращается, тяжело дыша:
Быстро бегает, сука Короче, подозреваемый скрылся.
Ну и заебись. отвечает наш. Ты тут посторожи чурку, я с молодым человеком поговорю.
Он деликатно берет меня под локоть и отводит на несколько шагов в сторону. Где-то в районе солнечного сплетения появляется приятное чувство страха.
Итак, молодой человек. Насколько вам дорог ваш таджик?
…Восьмера катится непривычно тихо, Наим курит и стряхивает пепел в окно:
Эт хуйня. Я, когда на пятерк ездил, падрэзл ментовск тачку. Ани в бардюр заехли. Из мащины витащили, отпиздили нахуй, дэвть тысч атабрали. Все щт с собой было.
Бахти косится на меня:
Дима, ты сколько дал?
Не помню.
На самом деле, конечно, помню. Две тысячи восемьсот пятьдесят рублей. Столько стоит один таджик.И его свобода…
Хуршед оборачивается на переднем сидении:
Сам виноват, нехуй было рыпаться.
Бахти шепчет:
Дима, пердай ему, он мудак, я с ним не разговариваю.
Старший, конечно, снова пристроил жопу впереди. Его ведь тоже избили. Младшего заставил пробираться на заднее, через спинку кресла, согнувшись в три погибели. Бахти рухнул мне на руки, я сам его втащил он даже рта не раскрыл. Я бы, наверное, так заорал, что у Наимовой тачки повылетали все стекла.
Я режу простыню. Нужно было, наверное, купить бинты, я постеснялся сказать Наиму, он и так нас довез бесплатно.
Краем глаза я замечаю, что Хуршед включает мой ноутбук. Таджики любят раскладывать пасьянсы, с важным видом, как будто работают на Билла Гейтса.
Сделай мне интернет.
Не слышь, а дмитрий Александрович. Совсем охуел.
Он сам находит модем, я продолжаю резать простыню.
Во я дурааак Хуршед цокает клавишами. Бляяять, какой я идиот!
Я даже не сомневался, что ты идиот.
Он щелкает мышью и ржет:
Слышь, иди, посмотри.
Я читаю:
Качественный евроремонт, быстро и недорого.
Одиноким женщинам скидки.
8 905 580 13 33, Хуршед.
Его глаза масляно блестят, он ждет, что я тоже засмеюсь. Он вспотел, от недавно мытых волос тянет овчиной. Закусил губу, постукивает беспроводной мышью о стол молчание затянулось.
Я закрываю ноут.
Хуршед, его нужно раздеть.
Тебе надо ты и раздевай.
Моя рука с ножницами застывает в воздухе.
Вон из моего дома.
И куда я пойду? Он развалился в кресле, не верит, что я смогу его выгнать.
К Наиму, к Тане, Кате. На хуй.Вон от сюда паскуда.
Бахти на кровати ойкает наверное, повернулся неловко. Так и есть, приподнялся на локте, хочет слезть. Я укладываю его обратно, он послушно откидывается назад и смотрит, опустив веки, мутными глазами. У таджиков всегда хорошее настроение, я еще ни разу не видел грустного таджика. Нужно загадать желание.
Хуршед лютует в коридоре: пинает сумки, вжикает молниями, раскидывает обувь. На кухне что-то обваливается с жутким грохотом, я бегу смотреть. Плитка вылетела над раковиной, три ряда, клали год назад мои же таджики. Сверху мне на голову падает еще один кусок кафеля. Хули от баранов ждать, не руки, а копыта.
Хуршед кидает мне в лицо три скомканные бумажки:
Это за твоего кюнте.
Он хлопает входной дверью, еще один ряд кафеля вылетает из стены, я едва успеваю прикрыться локтем.
Среди чучмеков в ходу слова:” от души!Душевный ты человек.Брат.Братан.Братишко.Братское сердце.По братски”.
Русские их часто повторяют,плоть до интонации.
Когда я слышу все эти слова у меня горлу подступает комок рвотной массы.Ничего за ними нет читатель,обычное лицемерие.
Я беру Бахти за руки и помогаю ему сесть, расстегиваю и снимаю рубашку. Он дышит едва-едва, глубже не может. На месте печени темное пятно. Наверное, просто синяк, иначе он давно бы потерял сознание. Ребра нащупывать не нужно, они и так видны.
Выдохни.
Я туго обматываю его грудь полосками ткани. Надеюсь, я все делаю правильно. Несколько слоев вокруг торса и еще один крест-накрест, на шею. Закалываю английской булавкой.
Можно дышат?
Можно.
Прикладываю ватку со спиртом к его губе, прижигаю рассеченную бровь. Бахти жмурится, по лицу текут слезы:
Дима, мне больно.
Я не знаю, что ответить. Наверное, когда ломают ребра, это и правда больно.Вот это мальчишник…
Я не хочу домой. Мне там нечего делат. Его забинтованная диафрагма вздрагивает от рыданий. А здес я никому не нужен.
Подумаешь, я тоже никому не нужен. Что из-за этого, вешаться?
Неее, нихуя. Он улыбается разбитыми губами.
…У Бахти невероятно тяжелые сумки, я чуть коньки не отбросил, пока тащил. Пришлось ловить машину до аэропорта. Он хотел позвонить Наиму, но я запретил. На самом деле мне самому нужна машина, я бы давно ее купил, но меня останавливают две вещи о которых не хочу говорить в этом тексте.
Два молоденьких мента облизывают Бахти жадными взглядами. Один русский, второй не очень. Наверное, татарин. Постояли, поглазели на разбитое лицо Бахти, подумали, направились дальше хозяйской походочкой, на полусогнутых.
Я сдаю вещи Бахти в багаж, он в это время сидит на металлической скамейке и сосет кока-колу через соломинку. Надеюсь, его там встретят или хотя бы помогут донести все это барахло до камеры хранения. Еще я надеюсь, что он стиснет зубы и родит сына своей узкоглазой жене, станет настоящим мужчиной и уважаемым человеком в своем селе. Он хороший мальчик, и я хочу, чтобы хороший мальчик счастливо жил у себя дома.
Будь счастлив. говорю я.
Точно. Бахтиёр значит счастливый.
За огромными стеклянными окнами темнеет похоже, скоро начнется дождь, это очень некстати, потому что такси тут дороже раза в два. Я вспоминаю, что мы так и не купили подарок невесте. Надо будет найти за те три тысячи какую-нибудь цацку и послать бандеролью.
Дима-джян?
Что?
Приезжай ко мне.
Глупый Бахти, не могу же я все бросить, хоть у тебя дома и плюс тиридцат, и козы с овцами патриархально пасутся на газонах, и плов на сто человек.

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *